Мои иллюзии - это самая яркая, самая динамичная, самая сюжетная составляющая моего существования. Я в них хозяйка, я обращаюсь с ними как трехлетний ребенок с впервые увиденным калейдоскопом: хаотично, быстро, пока не отняли, меняю расположение цветных камушков, возрождая к жизни все новые и новые симметричные узоры. Каждый образ, каждая картинка, каждое настроение, каждый аккорд, каждый оттенок моих иллюзий тот, что хочу видеть, слышать, ощущать только я.
Смысл жизни - в создании иллюзий... Звучит, а? Если наша жизнь по сути своей иллюзорна и состоит из образов, декораций, кем-то уже написанных диалогов, все это уже было... было кем-то придумано и отточено, то и смысл ее не может быть иным.
А не есть ли миры, придуманные, созданные, взлелеянные нами, не более и не менее чем смысл нашей бестолковой жизни?
Уже завтра голые бетонные стены закроются новыми, незапятнанными, почти стерильными обоями, в квартиру придет новая жизнь.
И мне не было грустно, не было страшно, помогая квартире избавляться от напоминаний о старой жизни. Мне было очень спокойно и легко. Мне было ожидательно. Предвкушательно.
Сейчас квартира нема и слепа, почти безжизненна. Она потеряла прежнюю душу, а новую еще не обрела. В ней тихо и темно, как бывает, наверное, тихо и темно в животе женщины, уже родившей одного ребенка и еще не зачавшей другого.
Куски обоев с надрывным хрустом отрывались от стены, падая мне под ноги, и вместе с ними втаптывались в паркет все часы, картины, фотографии, привычки, традиции прежних хозяев, квартира очищалась, забывала прошлое, освобождала поры, чтобы уже совсем скоро впитать в них все чудинки, настроения и образ жизни новых жильцов.
Вот здесь обои чистые, еще сохранившие прежний рисунок, скорее всего здесь висели часы. Да, определенно, часы: обязательно с маятником и фигурными стрелками. Вот на этой стене невыгоревший прямоугольник: уверена, что здесь располагался незатейливый уютный пейзажик, а может даже и семейный портрет с улыбчивыми, добрыми лицами. А вот в этом углу несколько лет ставили отметины: голубоглазая темноволосая девочка по воскресеньям накануне своих дней рождения подбегала к углу, рядом сталкивались лбами мама с портновским метром и папа с карандашом, девочка прижималась худенькой спиной к стене, старательно выпрямляя пятки, лопатки, затылок, папа проводил очередную черту, мама прикладывала к стене сантиметр. Последняя отметина оставлена в 2000 году: сто сорок три сантиметра. Девочка-то уже совсем большая.
Я переходила от стены к стене, отдирая шершавые «языки» старых обоев, по которым можно было составить представление о жизни прежних хозяев.
Вчера три часа находилась совсем одна в пустой квартире, где нет ни радио, ни телевизора, ни компьютера, ни мебели. Все богатство - табуретка, стол и электрическая плита. Да, и еще три шпателя, тряпка и старое ведро. Мне было очень тихо, очень пыльно, очень одиноко и от того очень счастливо.
Только что в открытое окно залетел воробей. Одуревший от тепла и ужасно всклокоченный. Сделал круг почета по кухне вокруг лампы, схватил из сухарницы печенюшку и вылетел обратно. На меня, курящую там же, даже и не глянул. А я теперь хожу и улыбаюсь.
Мне все-таки удалось прочитать Касареса. «Ненависть любви». К стыду своему должна признаться, что раньше его не читала, как-то мимо меня он проскочил. Посему, открыв книгу на первой странице, не очень представляла себе, что именно я увижу. Была озадачена после прочтения первых десяти страниц. Такой типичный, классический детектив: маленькая гостиница, очень узкий круг постояльцев, отравлена женщина, подозрение падает на каждого, главный герой - пожилой врач, пытается разгадать дело. По такому описанию сразу вспоминается Кристи, «Смерть под парусом» (автора не помню) и подобные тривиальные детективы. Но что-то не сходится, не срастается. Герой не производит впечатления спокойного, умного, всепонимающего любителя загадок. Он нервный, трусливый, по-женски любопытный болезненный дядечка. Среди подозреваемых оказывается полицейский высокого ранга, что тоже не вписывается в рамки традиционного детектива. Полицейский, расследующий дело, на каждом шагу делится своими мыслями о классической литературе и засыпает окружающих цитатами. Короче, только ближе к финалу я поняла, что автор пародирует канонический английский детектив, при чем безо всякой обличающей цели, просто веселится и приглашает читателя составить ему компанию. Честно говоря, я опешила. До этого момента я судила об аргентинской литературе по серьезным, вдумчивым, глубоким и даже иногда немного занудным Борхесу и Кортасару. Неоднократно слышала, что их вкупе с Касаресом называют великой троицей аргентинской словесности. Поэтому ожидать ироничной, смешной пародии на детектив никак не могла. Но мне понравилось. Теперь очень хочется почитать, что Касарес наваял в соавторстве с Борхесом. Это должно быть что-то гениальное.
И иногда нестерпимо хочется надеть мужское белье, сорочку и подтяжки, запонки, брюки и смокинг, приклеить усики и убрать волосы под шляпу. Кажется, что так удастся обмануть судьбу и хоть ненадолго проникнуть в манящий мужской мир не случайным гостем, а одним из полноправных хозяев, и вот тогда откроется что-то удивительное, станет ясной до прозрачности какая-то великая тайна, я смогу узнать, понять и почувствовать то, что не дано знать, понимать и чувствовать ни одной женщине.
Та девочка выросла, а желание хотя бы иногда становится если не частью, то хотя бы гостем, чаще всего незваным, мужского мира, осталось. Когда я выхожу за продуктами, я часто, чувствуя себя почти воровкой или шпионкой, захожу в автомагазины, где находится один из центров мужского мира. Там царят настоящие, правильные мужские запахи, там обилие больших, тяжелых, непонятных железок, там загадочные разговоры у прилавка, в которых так мало знакомых слов, но которые волшебной музыкой-волной растекаются по телу.
А еще реже мне удавалось, когда шантажом, когда слезами вымолить у «дядьтоли» разрешение сходить с ним вечером в парк, на эстраду. Там летом по вечерам была музыка и танцы. И собиралась дядина мужская компания. Они садились на двух, повернутых друг к другу, садовых скамейках, доставали из портфелей и сумок бутылки пива, сушки, соленую рыбку, смотрели на танцующих, обменивались шуточками, которых я не понимала, но от которых они дружно и долго смеялись. Иногда один или другой вставал, подмигивал остальным и шел приглашать даму. Остальные пристально за ним наблюдали, переговаривались, посмеивались, иногда что-то шептали друг другу на ухо, когда вспоминали, что рядом есть я. И опять все было непонятно, непривычно, немного страшно, но и сладко до дрожи в коленях.
Иногда я упрашивала деда взять меня в парк, где он летом ежевечерне играл в домино. Я садилась на краешек лавочки, слушала стук костяшек по столу, сосала спинку воблы, смотрела, как тает пена на кружках с пивом, пыталась понять, как можно назвать рыбой просто выложенные определенным образом на стол прямоугольнички, слушала разговоры и испытывала наслаждение оттого, что меня, пусть и на чуть-чуть, впустили в запретный, чужой мир.
А еще тогда в детстве мужчины особенно пахли: табаком и одеколоном «Саша». Это была основа запаха всех мужчин в той моей детской жизни, основа была одна на всех. И еще были ароматы, каждый из которых имел свое собственное имя. «Папа» - это запах гуталина, которым он по три раза в день чистил свои туфли и ботинки - он ненавидел нечищеную обувь. «Дедушка» - запах дерева и лака, запах, который за долгие годы работы столяром-краснодеревщиком въелся в дедушкину кожу. «Дядьтоля» - запах коньяка, которым он смачивал волосы, чтобы лучше лежали. «Дядьюра» - аромат машинного масла, в котором всегда были перепачканы его рукава, руки-то он отмывал, а рукава после смены на автобусе - не отмоешь. «Дядьволодя» - этот образ пах речной водой и нагретым солнцем песком или кожей волейбольного мяча, он был фанатиком волейбола - играл ежедневно: либо на песочном берегу Москвы-реки, либо в спортивном зале. Все эти запахи я узнавала и различала с самого детства, все они были для меня настоящими, только мужскими запахами, потому что ни одна знакомая женщина так не пахла никогда. В те перекуры в прихожей все эти запахи сливались и образовывали новый аромат, от которого кружилась голова, замирало сердце, а иногда что-то странное тяжелело внизу живота.
Когда были живы бабушка и дедушка, когда их дом был центром притяжения всей семьи, когда в нем собирались по десять раз в год все их дети со своими детьми, женами и мужьями, когда мне было пять, шесть, семь лет, уже тогда я чувствовала запретное очарование мужского мира. После первых трех тостов за столом, после того, как салатницы и тарелки с колбасой опустошались, все присутствующие мужчины уходили курить в прихожую. И я тихонько выскальзывала из-за стола и шла за ними. Иногда мне удавалось зайти в курилку вместе с ними, незаметно устроиться на коленях дяди Толи или дедушки и замереть, слушая басовитые голоса, вдыхая крепкий горький дым, разглядывая огромные руки своего отца и дядюшек. Большей частью, я вообще не понимала, о чем они говорили, я слушала незнакомые слова, и к каждому придумывала картинку: на всех картинках я видела большие, непонятные, даже загадочные, большей частью железные предметы, которые были созданы только для мужских рук и про назначение которых знали только мужчины.
В каком-то старом фильме, кажется, с Рурком, две главные героини, собираясь на карнавал, переодеваются мужчинами. Они надевают мужское белье, белые сорочки, подтяжки, запонки, смокинги, приклеивают усы и убирают под шляпы волосы. И та, что постарше, говорит о том, как притягивает ее мир мужчин, как возбуждает ее даже попытка проникнуть в это чужое, непонятное, непривычное мужское существование. Я смотрела фильм, слушала этот монолог и соглашалась с каждым словом.
Вообще (Эсвэр) / миниатюры / Проза.ру - национальный сервер современной прозы
Комментариев нет:
Отправить комментарий